|
Бог свидетель, что в эти мгновения я видел только Атала, только о ней и думал! Мне удалось укрыть ее от ливня под склоненным стволом березы. Я держал возлюбленную на коленях, грел в руках ее босые ноги, я был счастливее, чем юная жена, у которой под грудью впервые шевельнулся плод любви.
 Мы прислушивались к грохотанию бури, и вдруг я почувствовал, что на грудь мне упала слеза Атала. «Гроза сердца, не твой ли дождь уронил на меня эту каплю — воскликнул я. Крепко обняв ее, я продолжал — Атала, ты все время о чем-то умалчиваешь. Откройся мне, моя краса, нет ничего целительнее, чем настежь распахнуть сердце перед другом. Поведай тайную свою скорбь, зачем так упорно прятать ее в себе Но я догадываюсь ты тоскуешь по родному краю».— «Несмышленый юноша, — возразила она,—с чего бы я стала тосковать по стране пальм, если не оттуда родом мой отец» — «Как! — удивился я.—Откуда же родом тот, кто дал тебе жизнь» И вот что поведала мне Атала.«До того, как моя мать принесла в приданое воину Симагану тридцать коней, двадцать буйволов, сто мер желудевого масла, пятьдесят бобровых шкур и еще много всякого добра, она познала бледнолицего человека. И тогда мать моей матери брызнула ей в лицо водой и принудила пойти за благородного Симагана, могуществом своим подобного королю и почитаемого народом, как божество. Но моя мать сказала своему супругу «Лоно мое зачало. Убей меня». — «Да хранит меня Верховное Существо от такого недоброго дела! — ответил ей Симаган. — Я не изувечу тебя, не отрежу ни носа, ни ушей, ибо ты была прямодушна и не запятнала моего ложа, но войду к тебе по истечении тринадцатой луны, когда птенец уже выпорхнет из гнезда». Покинув утробу матери, я стала быстро расти, и в крови моей была гордость испанки, равно как индианки. Мать крестила меня, дабы ее бог и бог моего отца стал моим богом. Потом любовная тоска взяла верх над ней, и она сошла в то тесное
обиталище под землей, откуда никто никогда еще не возвращался».
|
