|
Уже я была грешна перед богом, который спас мне жизнь... Ты целовал мои трепещущие губы, не подозревая, что целуешь обреченную на смерть».— «Боже! — вскричал миссионер.— Дочь моя, что ты такое сделала» — «Совершила преступление, отец мой,— ответила Атала; взор у нее блуждал, как  у безумной.— Но погубила только себя, а моя мать спасена». Страшное предчувствие сжало мне сердце. «Объясни, объясни же, что это значит» — «Так вот, я боялась, что не устою, и, уходя из поселка, взяла с собой...» — «Что ты взяла» — в ужасе спросил я. «Яд!» — ответил за нее отец Обри. «Да, я приняла яд»,—молвила Атала.
Священник роняет факел из рук, я в беспамятстве припадаю к дочери Лопеса, старец обнимает нас обоих, и мы в этой тьме, на этом смертном ложе смешиваем наши горючие слезы.
«Что же это мы! — через несколько мгновений сказал мужественный отшельник, зажигая фонарь. — Нельзя терять драгоценное время мы христиане — значит, не сдаемся превратностям судьбы. Даже с веревкой на шее, даже на горящем костре, мы припадаем к стопам Всевышнего и молим о снисхождении, но с покорностью принимаем его приговор. Может быть, все-таки еще не поздно. Дочь моя, тебе следовало сказать мне вчера». «Прошлой ночью я искала тебя, но ты куда-то ушел — видно, небо хотело покарать меня за грехи,— сказала Атала. — Да и помочь мне уже нельзя даже индейцы не знают снадобья против отравы, которую я приняла, а уж им-то ведомо все по части ядов. Я никак не думала, Шактас, что протяну так долго. Любовь
удвоила мои силы, душа не могла так быстро расстаться с тобой».
Услышав это, я уже не просто зарыдал, нет, в исступлении, свойственном только дикарям, я стал кататься по земле, ломая и кусая руки. Старец с беспредельной кротостью старался помочь то брату, то сестре. В сердце у него царил покой, годы тяжко давили на плечи, и все-таки он находил слова, внятные нашей юности, а вера придавала им такую нежность и такой пыл, каких никогда не нашлось бы даже у страстной любви. Не напоминает ли этот священнослужитель, сорок лет приносивший себя в жертву, служа в горном краю господу богу и людям, не напоминает ли он тебе жертвенники сынов Израиля, которые днем и ночью курились на скалистых вершинах во славу Всевышнего
|
