|
Старец зажег смолистый факел и дрожащей рукой держал над постелью, где лежала Атала. Она приподнялась на локте, всклокоченная, без кровинки в лице, она, такая молодая и прекрасная! На лбу  блестели крупные капли пота, потускневшие глаза все еще пытались ска-
зать мне о любви, губы силились улыбнуться. Я прирос к земле, словно пораженный ударом грома, и, приоткрыв рот, протянув руки, неотрывно смотрел на нее. Несколько мгновений все три участника этой скорбной сцены безмолвствовали. Первый заговорил отшельник. «Должно быть, это лихорадка, вызванная усталостью, и, если мы вверимся воле бога, он смилуется над нами».
Едва прозвучали эти слова, как застывшая было кровь вновь заструилась по моим жилам и с переменчивостью, свойственной дикарям, я от беспредельного страха перешел к беспредельной надежде. Но Атала тут же ее разбила. Грустно покачав головой, она жестом
подозвала нас к себе.
«Отец мой, — обратилась она к священнику, — я уже на пороге смерти... Шактас, постарайся спокойно выслушать печальную тайну... Я хранила ее, чтобы и тебя пощадить, и веление матери не нарушить. Не прерывай меня горестными восклицаниями, они сократят и без того недолгие миги моей жизни. Мне многое нужно рассказать, а сердце бьется все медленнее... на грудь все сильнее давит какая-то ледяная тяжесть... чувствую, мне надо спешить...»
Помолчав, Атала продолжала
«Безрадостный мой жребий был решен еще до моего рождения. Я была плодом несчастья моей матери, она вынашивала меня в горести и родила в таких муках, что казалось, я не жилица на свете. Чтобы спасти новорожденную, мать дала обет она поклялась, что если я останусь в живых, то сохраню целомудрие и посвящу себя царице небесной... Роковой обет! Из-за него
я гибну...
|
