|
Под горой я приметил несколько дубов, испещренных знаками такими необычными, словно их напечатали духи. Отшельник объяснил, что вывел знаки он сам, что это стихи древнего поэта по имени Гомер и изречения  другого поэта, еще более древнего, которого звали Соломон. Была какая-то таинственная гармония между этой мудростью минувших веков, стихами, уже отчасти скрытыми мхом, старым отшельником, их начертавшим, и старыми дубами, послужившими ему книгой.
На стебле тростника, что рос под одним из дубов, отец Обри вырезал свое имя и лета, а также год основания миссии. Удивленный, я спросил, почему он выбрал для себя столь хрупкий памятник. «Меня он все равно переживет, — ответил старец, — а пользы принесет куда больше, чем я, сделавший так ничтожно мало».
Мы вышли в долину, и я увидел творение поистине чудесное мост, перекинутый самой природой, — есть такой мост и в Виргинии, о нем ты, наверное, слышал. Люди, сын мой, особенно твои соотечественники, часто пытаются подражать природе, но их копии всегда жалки, меж тем как природа, когда она прикидывается, будто подражает человеку, на самом деле создает для него образцы. Вот она и перекидывает мосты с одной горной вершины на другую, прокладывает дороги в поднебесье, изливает реки — прообразы каналов, высекает утесы — прообразы колонн, наполняет водою моря — прообразы наших прудов.
Мы прошли под единственной аркой этого моста, и мне предстало еще одно чудо — Сады смерти, то есть кладбище индейцев из миссии. Отец Обри позволил своим новообращенным чадам сохранить и дедовские погребальные обряды, и индейское название кладбища,
только освятил это место, воздвигнув там крест1. Земля в Садах смерти была разделена, словно общинное поле, на столько равных участков, сколько в миссии было семейств. На участках зеленели рощицы, в каждой сказывался вкус насадивших ее.
|
