|
Не успела Атала произнести эти слова, как, сжав кулаки и злобно глядя на миссионера, я закричал «Так вот какова она, твоя хваленая вера! Будь проклят обет, который отнимает у меня Атала! Будь проклят бог, который смеет идти против природы! Зачем ты явился в наши леса, человек, проповедующий эту веру»
 «Чтобы спасти тебя! — голос старца был словно раскат грома. — Чтобы укротить твои страсти и отвести гнев господень от богохульника! Как пристало сетовать на невзгоды тебе, зеленому юнцу, едва вступившему в жизнь! Но где они, следы твоих страданий Какие несправедливости ты претерпел Какими отличен добродетелями.. А что, кроме них, дает хотя бы подобие права на сетования Кому ты оказал помощь Какие милосердные дела совершил О жалкий человек, у тебя только и есть что твои страсти, и ты еще смеешь корить не-бо ! Если бы тебе пришлось, как отцу Обри, тридцать лет прожить в горах, вдали от родины, ты не был бы так скор на осуждение господнего промысла, ты понял бы тогда, что ничего не знаешь, ничего не стоишь, что нет кары столь суровой, горестей столь тяжких, которых не заслужила бы людская порочная плоть!»
Глаза его метали молнии, борода развевалась, слова разили как стрелы, он сам в этот миг уподобился богу. Потрясенный величием старца, я пал на колени, прося прощения за безрассудную вспышку. «Сын мой,—сказал он так ласково, что меня уязвила совесть, — не из-за себя я так сурово выговаривал тебе. Увы, дитя мое, ты прав, я мало сделал для обитателей этих лесов, и нет у господа слуги нерадивее. Но помни, помни, что бы ни случилось, мы не смеем винить небо! Прости, если я обидел тебя, но давай выслушаем твою сестру. Может быть, не все еще потеряно, будем надеяться на лучшее. Подумай, Шактас, как неизреченно прекрасна та вера, которая среди добродетелей числит надежду!»
|
