|
На этом Атала закончила свою повесть. «Но кто же твой отец, горестная сирота — спросил я,— Как его звали люди, какое имя он носил среди духов» — «Мне не довелось омывать ноги моего отца, — сказала Атала.—  Знаю только, что он жил со своей сестрою в Сент-Огю-стене и что навеки сохранил верность моей матери. Филиппом именовался он среди ангелов, а люди звали его Лопесом». При этих словах я громко вскрикнул, и эхо, разбуженное моим возгласом, смешалось с грохотом бушующей вкруг нас грозы. Прижимая Атала к груди, я со слезами повторял «О сестра моя! О дочь моего благодетеля, дочь Лоцеса!» Атала в испуге спросила, что меня так взволновало и, узнав, что Лопес — тот самый великодушный испанец, который дал мне приют в Сент-Огю-стене, усыновил меня, а потом был мною покинут ради свободы, тоже преисполнилась радости и смятения.
Любовь, внезапно удвоенная братской нежностью, смела все преграды. Сопротивление Атала было сломлено; она прижала руку к сердцу, сделала какой-то непонятный жест, но я уже притянул ее к себе, уже опьянился ее дыханием, уже пил в поцелуе волшебное питье любви. Подняв глаза к небу, при сверкающих молниях я держал в объятиях ту, кого перед лицом Всевышнего уже называл своей женой. Брачные торжества были достойны и наших несчастий, и нашей великой любви, так почему же вы, неоглядные леса, чьи склоненные верхи и мятущиеся лианы уподоблялись складкам балдахина над нашим ложем, вы, сосны, пылавшие, словно факелы в нашей опочивальне, вы, речные воды, заливавшие берега, вы, ревущие горы и вся могучая, наводящая ужас природа,— почему оказались вы лишь орудиями, избранными, чтобы обмануть нас, почему вы не могли в таинственной и устрашающей своей глуби скрыть человеческое
счастье
Атала почти не противилась мне, миг блаженства близился, как вдруг ослепительная вспышка, сопровождаемая громовым раскатом, прорезает толщу тьмы, озаряя лес, полня его запахом серы, и валит дерево У самых наших ног.
|
